На скамейке с видом на воду сидит старик, и, вдыхая воздух вперемешку с табачным дымом, тихо смотрит в никуда.
Это, как потом выяснилось, был дядя Коля, и был он существом довольно милым. Пока не пил. Для правды надо заметить, что в доме престарелых, где дядя Коля жил последние лет пять, к пьянству относились плохо. Никто, конечно, пить ему не запрещал — да и не было никого в доме этом, кто б дяде Коле пить запрещал, но — плохой Коля был пьяный.
Как раз в такой момент я с ним и познакомился.
— Здравствуйте — говорю я ему — дядя.
— Да пошел ты на хер — веско ответил мне этот дед.
— Как так — удивился я.
Дядя Коля был человек, как уже говорилось, милый.
— Ну не хочешь — сказал он- так и не ходи. Я тебе скажу, нечего там, сынок, делать. Ты вот, поди, зачем пришел сюда?
— Из любопытства, дед — говорю я ему — интересно мне, знаешь ли, узнать, а зачем люди уходят в дом престарелых?
— Дурак ты — говорил он мне. В дом престарелых никто не уходит. В дом престарелых жизнь, поди, всех приводит.

— Вас то как привела — спрашиваю я его.
— Как, как. Да очень просто — жил я в своей квартире. Жил, собственно, никак последнее время — так, выпьешь изредка с кем нибудь, и все. Да и пить то уж мне не с кем стало — все уж померли. Раньше же я кто был — я все мог. Я, поди, снабженцем работал. Ну работал и работал — у меня люстра, поди, несколько тысяч в доме стоила. Правда, я ее разбил. Уж больно светила. А потом, как бабка моя померла, смотрю я на квартиру, на внуков этих, и думаю — да пошли они все на хер. Как я засну — а внуки со мной жили — так они себе баб приводят. И, думаю, что им мешать — пускай уж без меня там шалят. Я для того стар. Ну и ушел сюда. Квартиру внукам отдал. А я и живу. Выпил вот. Хотя и нельзя — врачи говорят — помрешь. Конечно, помру. Так лучше уж от водки, чем от старости.
Надо заметить, что выпил дядя Коля зубровку, как говорил, для твердости духа. Она, дескать, зубровка, его повышает.

— Что это вы здесь ходите — спросила меня местная медсестра. — тут у наc смотреть нечего. Это в роддоме интересно, там все начинается. А у нас лишь все заканчивается.
— Вы, наверное, философ — осторожно спросил я.
— Медсестра я — ответила она — но от смерти никто не лечит.

Баба Маня сидела на диванчике в холле и вязаланоски. Рядом с ней притулился дядя Коля.
— Что ты все вяжешь и вяжешь — говорил ей Коля — уж лучше баловаться, чем смерти ждать. И носки вязать.
— А что тебе мои носки — расстроилась баба Маша — вяжу и вяжу.
— Вяжи — согласился Коля. — Только для кого? Для твоей внучки, что сюда раз в полгода приезжает на красивой машине? Так они ей не нужны. Она, поди, все время в чулках ходит. Так сексуальнее. А была б она в носках вязанных, кто б ей машину купил?
— Да ну тебя — беззлобно сказала баба Маша — для себя я вяжу. Должна же я что то делать. Тебе вот подарю на праздник.
— Мне — это дело другое. Тогда вяжи — ответил Коля и куда то вышел.
Баба Маня вздохнула:
— Злой он. Все никак не успокоится, что старый стал и помирать пора. Нет в нем смирения. А что здесь злиться? Мы уж пожили. Я в войну тоже носки вязала — тогда для других. Теперь вот для себя. А не могу на кровати лежать и смерти ждать. Что ее ждать то? Сама придет.
Жизнь все силы высосала. Но это, отчасти и хорошо. Потому, что когда у человека силы еще есть, он из за страха смерти такие вещи гадкие делать может. Никогда и не подумаешь, что человек на подобные гадости способен. Но перед смертью все проверяются. А я знаю, что мне предавать некого, подличать тоже не перед кем. Есть только я и она. Хотя, конечно, я вот верующая, и ничего не боюсь. Но думаю — а вдруг перед самой смертью испугаюсь. Себя же тоже до конца не знаешь. Но, надеюсь, что не испугаюсь.

Афанасий Петрович возлежал на кровати в пижаме желтого цвета, что прекрасно гармонировала с его редкими зубами. Ими Афанасий Петрович кушал яблоко, и, медленно пережевывая фрукт, смотрел скозь щелочки глаз.
— А — обрадовался мне Афанасий Петрович он — ты чего сюда пришел? Ты бы вот лучше в дом публичный сходил — он, как мне кажется, к народу ближе. А там, где старики живут, ничего нет. Вот все говорят — старость, это, дескать, мудрость. Так запомни — старость это говно. Сил нет, возможностей нет, а главное — желание то еще есть. Жить еще хочется. Но это разве жизнь? Я вот просыпаюсь и смотрю на себя в зеркало. Я ли это? Говно это, а не я. За мной раньше девки табунами бегали, а теперь я сам ни одну не догоню. А если даже и догоню, то что с ней делать? Так что все говно. Лишь память — не говно. Я теперь лежу и все время вспоминаю. Спать вот полюбил — сны мне из молодой жизни снятся. А не старость. Старость — она же жалкая вещь. Это на древние развалины смотреть интересно — как там раньше было. А на человека смотрят по другому — вот мол, какой он был, и во что превратился. Причем все знают, что и с ними такое быть может. Оттого и жалеют. А мне жалости не надо. Мне бы силы молодые — это вот да, с удовольствием возьму. Только ведь никто не даст и просить не у кого. Но кажется мне, что мало я пожил. Пролежать то так я, кто знает, еще может и долго смогу. Только скучно.
— А ты пей — сказал зашедший в комнату дядя Коля и за время разговора успевший съесть три яблока Афанасия.
— Это твоя доля. Я свое уж выпил. Мне уж скоро восемьдесят шесть будет.
— Это не возраст — сказал дядя Коля — мой дед до девяносто мог поллитра выпить, а потом пойти дрова колоть. Так и помер у дровницы.
— Так здесь, Коля — сказал Афанасий — дров то нет.
— Нет — согласился тот и погруснел. — здесь батареи.

С красно синим лицом дядя Коля прогуливался вдоль берез, изредка поднимая голову, чтобы посмотреть на небо. В этот момент он жмурился и мечтательно вздыхал.
— До свиданья, дед — сказал я ему и добавил — все у вас будет хорошо.
— А — улыбнулся он — конечно будет. Но знаешь как? Вот выпью я напоследок и помру, когда уж не знаю. Ну вот помру я и станут меня хоронить. Положат в гроб, забьют гвоздями и будут меня могильщики в землю опускать. Веревки возьмут и ну приговаривать — давай чуть правее, теперь левее, а вот теперь хорошо. Так и будет хорошо.
Дядя Коля снова зажмурился и посмотрел на небо.